Махаон. Первая
По школьным правилам носить форму положено даже во время экскурсий, включая и те, что проводятся на каникулах. Поэтому за вчерашним ужином Томико, очищая палочками хаси небольшие кубики макрели от вареных крупинок риса, предвкушал, в первую очередь, пропахшую кожей автобусную поездку внутри душного костюма, а уж потом встречу с Сатоми и четырехдневную свободу в кругу прочих ровесников. Но тогда его размышления были прерваны строгими интонациями матери, указавшей на необходимость тут же съесть содержимое тарелки, к которому притронулся, и ни в коем случае не откладывать его в сторону.
- Это не просто традиция, - сказала она. - Это этикет.
Этикетом, помимо прочего, были и смертельно затянутый каждое утро галстук, и идеальная прическа, как результат экзекуционных расчесываний, и ботинки, напоминающие два черных зеркала. Вообще, Изуми Сато могла стать видным примером заботливой и внимательной матери, если бы не была ею до мозга костей. Иными словами, не стервозила бы со всяким, кто полагал наличие собственных желаний и свобод у ее детей, даже если это были они сами. Томико за пятнадцать лет жизни под теплым родительским крылышком уяснил одно: свобода не должна быть напоказ, не должна требоваться; напротив, ее нужно тихо, будто крадешь что-то, использовать для себя; и чем тише ты свободен, тем дольше у тебя это выходит.

Узел галстука вел болезненную войну с кадыком, в наушниках играло техно, а проносящийся за стеклом ландшафт постепенно перетекал из равнинного в холмистый. Сайтама могла похвастаться лишь редкими горами, но уже соседствующая с ней Яманаси оказывалась окружена целой скалистой цепью, и, разумеется, горделиво красовалась неприступным символом Японии – Фудзи. Сегодня ученики покидали родной городок Ураву в усыпляющем экскурсионном автобусе с той же, по сути, миссией, с какой туристы ежегодно оставляли свои уютные европейские государства и сорили деньгами на востоке: притронутся к святому и загадочному страны восходящего солнца, - а предоставлялась ученикам такая возможность в качестве социальной награды за окончание средней школы и переход в котогакко, школу старшую.

Хотелось ослабить натяжение галстука, но этот жест могла заметить одна из сопровождающих или кто-то из школьников – сущее невежество выказывать столь наплевательское отношение к настояниям родителей перед посторонним человеком. И Томико, взмокший от невыносимой духоты, терпел, отвлекая себя метаморфозами горизонта за окном. Вчера Сатоми прислала ему сообщение, написала, что поездка – отличный шанс проверить одну легенду о подножии Фудзи. А отец, шелестя новым выпуском «Никкэй», пожелал удачного отдыха, так как на работу с утра уходил часом раньше пронзительного писка будильника в комнате сына. Сегодня под него, только разлепив глаза, Томико еще в полусне, но с несомненным восхищением, осознал причину столь короткого срока каникул перед началом нового учебного года: по окончании очередного класса на дом не даются задания, ученики могут смело забыть про школу и все с ней связанное до шестого апреля. Накануне которого взрослые не забудут учтиво напомнить, что ознаменована учеба цветением сакуры. Все прочие каникулы, как и вечера с выходными, завалены домашней работой; иными словами единственный цикличный временной промежуток школьной жизни, оставленный для отдыха и свободного выбора одежды, невыносимо мал. Потом в дверь постучала мама и сообщила о необходимости поторопиться, если он, конечно, не желает опоздать.

Место Сатоми, одетой в свой привычный матросский костюм, было в том же ряду, что и Томико, через два сидения впереди. Она и ее подружка, которую всегда было легко рассмешить, заняли соседние кресла, где в данный момент делились завтраками. Иногда в проеме между спинками мелькали их распущенные черные волосы, края блестящих помадой улыбок и аккуратные носики. Рядом с Томико сидел, закрыв глаза, Юджи - мелированный и растрепанный раздолбай из параллельного класса. Мятые края его длинной рубашки, выправленной из брюк, почти доставали колен, а галстук разнуздано болтался на шее, открытой из-за вечно расстегнутой верхней пуговицы. Свой портфель Юджи держал в ногах, руки машинально сжимали выпуск «Flower Comics». По салону реверсом проплывали тени от резиновых автобусных рам, утопающие в ломаных прямоугольниках солнечного света.

Узел по-прежнему давил на кадык Томико. К середине пути дышать стало действительно трудно, а капли пота то и дело падали на глаза, солено покалывая их. Голова шла кругом, и ощущение тошноты прочно устроилось на месте третьего соседа, как раз между ним и Юджи, собираясь, судя по всему, составить компанию до самого конца поездки. Пульсирующая музыка плеера только усугубляла эффект, поэтому, сдавшись, Томико вытащил наушники, аккуратно свернул их, превозмогая рвотные порывы от собственных попыток концентрации, и убрал в карман. Совсем заглушить музыку, правда, не удалось – обрамляющие шею Юджи здоровенные Hi-End силой динамиков надежно, как и обещала реклама, доносили звуки ударных до ближайшего окружения.

Радовало одно, Изуми Сато, весьма активно состоящая в родительском комитете, не могла, как и большинство прочих мам, на четыре дня покинуть дом и отдать оставшихся детей на присмотр работающего допоздна отца. Потому в качестве сопровождающих на экскурсию взяли трех студентов педагогического вуза – худого парня с острыми скулами и длинными волосами, собранными в хвост, и двух девушек, одетых так строго, словно они вот-вот собирались выступить с печатным докладом на тему проблем среднего образования в одной руке и автобусным поручнем в другой. Эти трое не спрашивали ежеминутно, кто как себя чувствует, и не порывались дать бумажный пакет, а, по большей части, хихикали о чем-то своем. Школьницы, смотрящие на них поверх подголовников, полушепотом сетовали на неприглядную внешность парня, продолжая, тем не менее, прислушиваться и присматриваться к нему, стараясь уловить что-то незримое, но привлекательное, что так долго удерживало и веселило его спутниц.

Порой внизу под нарастающий рык моторов проплывали невзрачные квадраты автомобильных крыш, тут же заставляющие скучающих возле окон школьников вытягивать шеи и вжиматься в стекло, чтобы дополнить скудный визуальный образ. Но, нехотя подразнив детей, крыши безличными листами металла так и уносились вперед. В эти моменты кому-то хотелось даже рвануть бегом к кабине водителя и успеть взглянуть вслед обогнавшей машине, а заодно помочь с давлением на педаль газа. Томико, хоть и пытался не смотреть на шоссе, предательским периферийным зрением неизменно вылавливал каждое движение и автомобилей, проносящихся в обратную сторону, и тех, что стремились оказаться впереди.

Когда автобус свернул на прилегающую грунтовую дорогу, солнце щедро перекатилось к противоположному окну, где его встретили ворчанием и цокающим недовольством.

Весь путь от Уравы к побережью Мотосу занял около двух часов, а потом у автобуса лопнуло колесо. До пансионата пришлось еще немного пройти пешком, шаркая по камням магмы, застывшей у подножия заросших плотными кустами гор; трое студентов двигались чуть позади и следили, чтобы никто не отставал, а Нарито Хиго – учитель обществознания – шагала первой и постоянно повторяла себе под нос, что должна отлично помнить дорогу. Фудзи, возвышающаяся на противоположном берегу озера, сейчас лишь небольшим участком правого склона выступала из окутавших ее низких кучевых облаков, а дневное светило тем временем добралось до зенита и играло бликами на маленьких волнах.
- Смотри, - Сатоми, идущая до этого чуть впереди и пропавшая из виду, появилась вдруг совсем рядом и схватила Томико за рукав, чтобы оттащить от общей группы; она подвела его к краю дороги, где еле-заметно на ветру качались азалии. – Красивая, правда?
Томико не сразу заметил вертикально прилипшую к одному из стеблей зеленую гусеницу с черно-красными поперечными полосками на теле. Сатоми присела на корточки и пальцами отодвинула желтый цветок, выгнув стебель. Гусеница немного съежилась, а на загривке у нее, будто ощетинившись, поднялись оранжевые рожки. Томико присел рядом и аккуратно погладил бугристое тельце.
- Да, неплохо, - согласился он, не испытывая каких-то особенных восторгов из-за живой находки.
Сатоми тоже поднесла руку к гусенице и случайно дотронулась до ладони Томико. Ее кожа была холоднее, источала, как казалось, электрические разряды, но приносящие не боль, а удовольствие. Томико замер, боясь посмотреть девушке в глаза. Он стесненно бродил краем взгляда по белым полоскам на ее воротнике, а где-то внизу, на побережье, маленькие волны, журча, застилали сушу и разбивались о тысячи острых камушков, чтобы затем по затейливым лабиринтам между ними тысячами ручейков отступить обратно в озеро.
- Не отставайте, детки, - длинноволосый парень, уперев руки в тощие бока, окликнул их со спины.
Помолчав еще какое-то мгновение и позволив Сатоми первой убрать ладонь, Томико, встал с корточек, развернулся и уверил сопровождающего послушным «уже идем».

На территории пансионата подруга Сатоми – Кико – смеялась над чем-то, что ей рассказывал Юджи. Такаширо, его лучший друг, не смог поехать на эту экскурсию, неделю назад во время игры в бейсбол он сломал ногу. Юджи был из тех, кто нравился большинству и кого данный факт абсолютно устраивал. Он привык всегда находиться рядом с другим человеком и не переносил одиночества, потому и сел рядом с Томико, потому и веселил сейчас своими шутками Кико. Во многом харизма Юджи сосредотачивалась на той наглости, с которой он не почитал традиционность авторитетом. Когда-то подобное поведение и впрямь могло сойти за подвиг, и, как положено любому подвигу, всерьез каралось, но теперь почти все, подобные Юджи, получили возможность безнаказанного бунта. Сегодня молодежь Японии и вовсе жила под лозунгом «индивидуализму – да, коллективизму – нет»! Для Кико, мило сгибающейся в очередном приступе смеха, все это, впрочем, было не так важно.
- Да, мама, мы доехали почти без проблем, - учтиво сказал Томико, немного отстранив от уха плоский телефон. – Все хорошо, только колесо спустило, и пришлось немного прогуляться… Нет, его уже поменяли, автобус стоит здесь. Да, очень красиво, Мотосу совсем недалеко от пансионата, - он увидел, как Кико, улыбнувшись на прощание Юджи, под ручку с Сатоми ушла за сопровождающими. - Да, мама. Да, мама. Нет, мама. До свидания, мама.
Нарито вместе с местным гидом показала мальчикам их внушительную комнату и предложила, сняв у порога обувь, отдохнуть часик-другой перед первой экскурсией. Большинство школьников тут же распаковали свои ноутбуки, одни полезли в сеть, другие забавы ради начали парами играть в Streetfighter II, смеясь и толкая друг друга локтями, а кто-то просто лег на кровать и уставился в потолок кремового цвета.
Ближе к двум часам дня оба класса отправились на берег Мотосу, где практически до заката любовались Фудзи, успевшей освободиться от облачных пут. Сатоми срисовала гору себе в блокнот, а Юджи трижды отлучался в туалет и сумел разозлить гидов своей болтовней. Уже вечером, поужинав и повеселившись в караоке-зале, школьники разбрелись по внешней территории пансионата.

Кико, Сатоми, Юджи и Томико устроились в небольшой беседке. Западный горизонт догорал закатной полосой, и небо с присущей ему магией, аккуратно темнело, выдавая точки далеких звезд.
- Про это место ходит много разных легенд, - начал Юджи. – Но одна особенно меня заинтересовала. Говорят, на Мотосу есть старый заброшенный пансионат Дамэ. Когда-то, много лет назад, он процветал, но сейчас забыт и его пыльные двери заперты. Официальные источники списывают это на какие-то финансовые проблемы хозяев, однако, если копнуть глубже, открываются интересные и одновременно неприятные факты. Оказывается, еще в пятидесятых, когда Дамэ был частным жильем одного богача по фамилии Танако, его семья в отсутствие главы приютила молодого путника, назвавшегося Маосин. Этот Маосин, воспользовавшись гостеприимством, остался на ночь. До утра семья Танако не дожила. Пятеро детей, престарелый дед, прислуга и больная жена, представляете? Практически все были мертвы, изрезаны самым изуверским способом, кругом лужи крови, внутренности, красные следы ладоней, отрезанные пальцы... Кого-то из прислуги нашли убитыми в лесу, видимо те пытались убежать. Только дочь Танако еще дышала, когда господин Танако вернулся утром домой. Она кое-как дотянула до больницы и там умерла. Господин Танако продал этот дом и через пару недель повесился в своей городской квартире. Тогда-то Дамэ и стал пансионатом, страшную легенду забыли, все почистили и приманили посетителей.
Кико, до этого слушающая, в изумлении открыв рот, облегченно улыбнулась.
- На дворе царили семидесятые, - после паузы Юджи продолжил. – И тогда все повторилось. Несколько окровавленных тел встретили рассвет. Большинство посетителей крепко спали и вовсе не слышали никакого шума, кто-то из работников говорил, будто ночью ему показались тяжелые шаги в комнатах на втором этаже, а полиция, проверив журнал регистрации, обнаружила там, кого бы вы думали? Правильно, Моасина. К тому же он – единственный, кого не оказалось в пансионате с утра ни среди живых, ни среди мертвых. Все бы хорошо, пансионат сумел выдержать очередные шокирующие публикации в газетах и продолжил свою деятельность. Когда уже наступили конец восьмидесятых начало девяностых, в Японию ездили туристы, и их мало волновало прошлое Дамэ с его мнимыми проклятиями. Как-то раз не в самый разгар туристического сезона в пансионат зашла молодая девушка, сказала, что отстала от экскурсии, назвалась Маосин. Был поздний вечер, и никто не обратил внимания на странное совпадение. А с утра вновь обнаружили трупы. В этот раз погибли не только японцы, но и какие-то французы с итальянцами, поэтому случай в Дамэ получил международную огласку, а пансионат обанкротился. Говорили, позже некие энтузиасты из Токио специально ездили на самостоятельный отдых в закрытый Дамэ и бесследно пропали… Пансионат после этого хотели сжечь пару раз, но сначала какие-то фанатики истории забили тревогу, а затем угроза лесного пожара не позволила. Вообще, на путеводителях старый пансионат никак не помечен, но к нему ведет лесная тропа где-то вон там, - Юджи безориентировочно махнул рукой в сторону побережья. – К слову, кто-то предполагает, будто Маосин – это вовсе и не имя, а название секты убийц, и поныне вербующей себе людей, но самая распространенная легенда гласит о злом духе, витающим над Мотосу и вселяющимся в случайных гостей Дамэ. Поэтому каждый новый убийца всегда молод и не вызывает сильных подозрений. Но самое интересное, легенда говорит о дневнике Маосина, спрятанном где-то в Дамэ. Там убийца будто бы оставляет свидетельства о своих злодеяниях.
Юджи затих и, сдерживая довольную ухмылку, наблюдал за реакцией слушателей.
- Ужасно, - прошептала Кико.
- А к чему ты все это рассказал? – поинтересовался Томико.
Ему ответила Сатоми:
- Мы хотим найти Дамэ и проверить легенду, - она была полна решимости и жажды приключений.
- Проведем там ночь, все вчетвером, - подтвердил Юджи. – Ведь никто не боится призраков и нарушения запретов?
Томико промолчал.
- Я боюсь призраков, - Кико умоляюще взглянула на вставшего Юджи, который поспешил утешить ее заверениями о бредовости подобных сказок.
- Просто докажем, что не трусы и не зануды, спящие в своем уютном пансионате, - он кивнул в сторону парочки одноклассников, томно прогуливающихся неподалеку. – Идем туда завтра ночью.
- Как?
- Убежим через окно после того, как все заснут. Пришлем сообщение, когда доберемся до вашего корпуса, и вы тоже вылезете в окно. Дальше найдем Дамэ, повеселимся там несколько часов, обязательно сфотографируемся и отправимся по корпусам до того, как нас придут будить. Все элементарно.
Томико ощутил то самое желание тихой свободы.
- Хорошо, - он кивнул.
Кико, ожидаемо пав под давлением большинства, открытого согласия не выразила, но по ее взгляду стало ясно: она идет хотя бы для того, чтобы не почувствовать себя брошенной.

Всех уложили спать после одиннадцати под умиротворяющее пение цикад, а разбудили в половину десятого настойчивым стуком в дверь и приторным голосом Нарито Хиго. Юджи выставил будильник за час до времени подъема и вместе с Кико и всем их классом дружно погрузился в автобус. Сегодня они ехали смотреть на цветение сакуры. Классы решили сводить в парк по отдельности из-за большого наплыва людей в Яманаси. Томико, Сатоми и остальные ребята должны были ехать завтра, а пока могли свободно гулять вокруг пансионата.
- Как тебе идея с Дамэ? – спросила Сатоми, когда они вдвоем лениво брели по берегу. – Только честно.
- Ты мне об этом тогда писала? Не хотелось бы быть пойманным, а так нравится, - пожал плечами Томико.
Его галстук свободно болтался на шее.
- Да, об этом.
Потом они поговорили о сомнительной старшей школе, о ее новых и пока неизвестных учителях, правилах и одноклассниках, о том, что из-за учебы почти нет свободного времени, и о приближающемся Hana Matsuri или Happy Birthday, dear Buddha. Томико пытался шутить, а Сатоми – смеяться.
Прошатавшись больше часа и отойдя достаточно далеко от пансионата, они оба вдруг поймали себя на том, что машинально пошли в сторону, куда указывал вчера Юджи. Это неожиданное озарение будто окатило их холодной водой. Впереди стоял прибрежный лес, манящий, качающийся в унисон ветру, низкие плакучие ветви, казалось, расступались над узкой тропой, ведущей куда-то вглубь. Томико и Сатоми замерли перед этой картиной и некоторое время не могли оторвать взгляда, затягиваемого какой-то неестественно в сравнении с солнечным берегом темной чащей.
Лишь через пару молчаливых минут Томико предложил вернуться.

В пансионате Сатоми нашла очередную подружку, и они вдвоем куда-то быстро пропали. Это вообще очень хорошо удается девочкам – пропадать парами.
Томико в одиночестве заглянул в столовую, но там обычное нежелание есть мутировало в вопиющее отвращение, и он отправился в спальню. Немного повалялся на кровати в наушниках, затем включил ноутбук, который упорно отказывался найти связь с интернетом, бесцельно пощелкал мышкой по ярлыкам. На соседней койке двое ребят, подогнув босые ноги, по очереди фотографировали друг друга и издевались над фото в какой-то простенькой программе. При этом они громко и пронзительно, почти задыхаясь от восторга, смеялись.
На улице дул сухой ветер, а небо поражало своей нетронутой синевой. Томико вышел из здания с тем, чтобы просто побродить кругами, специально шаркая по земле и поднимая пыль. Вскоре к пансионату подъехал автобус, не тот, который привез их, гораздо больше. Грузно остановился, издав звук сдувающегося воздушного шара, и открыл двери. Из проема друг за другом вывалились какие-то загорелые европейцы, все сплошь в кепках, белых спортивных кроссовках и темных очках. Они не совсем естественно улыбались, а, проходя мимо Томико, неприлично поворачивали голову в его сторону. Женщины держали фотоаппараты в согнутых руках практически на уровне плечей, накинув петельку на запястье; мужчины тащили раздутые спортивные сумки с торчащими из них теннисными ракетками или мини-тренажерами для пресса и рук. Их учтиво встретил один из гидов, а толстый кудрявый водитель с большими мокрыми пятнами на подмышках, кряхтя, спустился по выдвижным ступеням и, поднеся ладонь ко лбу, уставился куда-то вдаль. Когда шум разгрузки багажа утих, мир для Томико вновь окунулся в дремоту и пыльное безделье. Толстяк небрежно расписался на каком-то листе, после чего отправился, судя по всему, спать в приготовленную комнатку специального корпуса для персонала. Спустя пару минут гид прикрыл дверь пансионата за последним втащившим сумку европейцем. Несколько раз мимо Томико проносились растрепанные одноклассники. Они со смехом убегали от пыхтящего следом воды, преющего в своем темно-синем джемпере и старающегося запятнать кого-нибудь ударом ноги по заднице.
На телефон Томико пришло сообщение от старосты класса: он звал всех желающих в караоке-зал на конкурс лучшего исполнения.

Уже наступило время обеда, но из зала продолжали доноситься голоса, музыка и смех. Вскоре персонал вынес на улицу несколько больших столов и много стульев. Затем расставил приборы. Томико сидел на маленькой лавочке, прислонившись спиной к стене пансионата. Послышались нарастающие голоса, произносящие незнакомые слова. Европейцы вышли во двор и принялись занимать места. Один из них, весь в белой одежде, подстать своей улыбке, поднес палец к губам и все затихли. Европейцы какое-то время прислушивались к японским караоке-песням, а после дружно засмеялись и вновь загремели, распределяясь вокруг столов. Персонал тем временем невозмутимо раскладывал салфетки.

На обед туристы поедали вытянутые сосиски, щедро измазанные в кетчупе. Ради культурного обогащения кто-то заказал здешнее блюдо – семгу. Предлагать суши, как казалось, было даже неприлично.
Европейцы запаслись расписными веерами и прочими провосточными побрякушками, которые купили в городе, и теперь, плотно поев, демонстрировали их друг другу. И внимательно, почти с благоговением, спрятанным где-то там, за стеклами солнечных очков, присматривались к персоналу, про который им еще в начале поездки сказали, что те не берут чаевых. Солнце тянулось к горизонту. Досмотрев унылый обед иностранцев, на которых чем дольше глядел, тем больше они ему казались ожившими манекенами, Томико еще раз отправился к озеру побродить вдоль линии воды, отступая каждый раз, когда на берег набегала волна. Там он достал свой телефон и изо всех сил швырнул его далеко в озеро, а затем неторопливой походкой отправился в сторону Дамэ. Далеко позади проурчал звук глохнущего мотора – Юджи и Кико вернулись с экскурсии. Пока Томико в одиночестве шел по побережью, солнце скрылось за горами и теперь только оранжевая луна тускло освещала путь, оставляя дорожку отражений на шумящей слева вечерней воде. Лес, встретивший его, по-прежнему был монументален и зловещ, зазывал и отталкивал одновременно. Тропа увела Томико в темноту деревьев, заглушавших внешний шум и делавших мир вне леса бесконечно далеким. Не было ни пения цикад, ни шороха животных, Томико будто вошел под безжизненный купол, равнодушно гладивший его прохладной листвой по лицу. Петляя извилистой тропой, заваленной буреломом, то и дело сбиваясь, но вновь находя путь, Томико казался себе ведомым и потому почти не удивился, когда достиг цели. Двухэтажный Дамэ возвышался между стволов деревьев, заросший мхом и грибами, оплетенный гибкими ветвями кустарников, безмолвный, как и вся здешняя природа. Привычный подростку сёин посреди ночного леса стал похож на первобытность, на пристанище какого-то древнего существа, живущего и умершего задолго до цивилизации. Осторожно ступая по мягкой земле, Томико обошел обветшалые тории. Он, слыша стук собственного сердца и громкое прерывистое дыхание, медленно приблизился к старому зданию. Положил руки на скрипучие стены и, перебирая пальцами, пошел вдоль до деревянной рамы внешней фусумы. Упершись ладонями в угол доски, Томико, на миг замерев и прислушавшись, резко открыл раздвижную дверь. Сверху на голову посыпались щепки и пыль; тонкие лучи лунного света, пробивающиеся сквозь черную листву, упали на деревянный пол, усыпанный хрупкими, словно фигуры из пепла, коричневыми листьями, а ноздри поморщились от застоявшегося воздуха. Томико решил не заходить какое-то время внутрь и дать помещению проветриться. Вокруг царила вечерняя прохлада, внутри у него - свобода, которая в этот раз не смогла остаться тихой, и граничащая с ней почти паническая тревога. Ощущение зла где-то рядом. Превращая подошвами в прах шуршащие листья, Томико через несколько минут поднялся на дощатый пол Дамэ и аккуратно сделал шаг в темноту.

Тусклый и совершенно незаметный поначалу свет в щелях стены из оранжевого превратился в синий, луна сменила оттенок. Наступила ночь. Томико сидел на неровных ступенях и сжимал в руках альбом в твердой обложке. Низ штанины на его левой ноге был разорван, а голень кровоточила. В самом начале деревянной лестницы зияла дыра с обломанными острыми краями. Томико не видел ее, но знал, что она там есть. Это был тайник, который за столько лет скандалов никто не удосужился найти. Были и другие дыры – в стенах, в полу. Пробиты специально. Множество черных пятен в темном Дамэ, словно островки, окружали Томико. С улицы послышались неосторожные шаги и задорный смех, прерываемый умоляющими просьбами не шуметь. Шаги обошли Дамэ вокруг и замерли перед открытой дверью. Затем в лицо Томико ударил луч холодного света.
- А, тебя я знаю, – пьяный голос Юджи. – Воняет тут!
Он направил свой светодиодный фонарик чуть левее и смело зашел внутрь. За ним следом неуверенно появились Сатоми и Кико. Юджи сжимал в ладони горлышко темной бутылки и иногда подносил его к губам.
- Ну ты и устроил! - восхищенно сказал он и громко икнул. – Уже полицию вызвали, гиды рыщут по окрестностям.
Томико молчал.
- Ночью, когда тебя не нашли на территории, всех вывели из спален и еще раз пересчитали, а потом забыли даже отправить обратно, вот мы и свалили под шумок, - он засмеялся, оглядываясь на девчонок. – Хоть в этом польза, да?
- Ты в порядке? – Сатоми подошла ближе к лестнице и настороженно посмотрела на Томико. – У тебя кровь!
- Все в порядке, - успокоил он. – Только осторожней, первая ступень сломана.
- Тебе звонили… Юджи, посвети здесь, пожалуйста, - она поднялась к Томико и села рядом.
Тем временем свет фонарика резко дернулся, и Юджи удивленно воскликнул. Его нога провалилась в одно из отверстий.
- Да их тут уйма, - подросток медленно осветил весь пол первого этажа.
- Я выкинул телефон, - пояснил Томико.
- Что-что? – громко переспросил Юджи, подойдя к лестнице.
Кико молча следовала за ним.
- Выкинул? Круто! – Юджи, немного расплескав вино, быстро вытащил свой сотовый из кармана и кинул на пол.
Затем несколько раз сильно ударил по нему ногой, пока тот не погас. Сатоми и Кико не стали решать проблему столь радикально, телефоны они просто выключили.
- Потеряны и почти независимы! – Юджи рассмеялся. – Томико, ты-то как объясняться будешь? Я слышал, твои предки жуткие консерваторы…
- Помолчи, - зло оборвала Сатоми. – Что это? – она вновь повернулась к Томико и кивнула на альбом в его руках.
- Да тут нашел, - Томико протянул ей пыльный переплет.
Юджи и Кико поднялись к ним и внимательно смотрели, как Сатоми открывает первую страницу. Надписи были сделаны на японском, не слишком аккуратно, и довольно давно – уже успели выцвести, а кое-где почти исчезли. Сатоми, не вчитываясь, перевернула несколько листов, и тут Юджи заметил:
- Писали разные люди. Дай сюда, - он взял альбом и вернулся к первой странице, наклонившись над ней и освещая фонариком, помещенном, будто у шахтера, на лбу. – Тут датировка есть. 1947 год. «Семья Танако впустила меня к себе», - зачитал Юджи. – «Они добры и гостеприимны. На кухне я нашел столовый нож, острый. Он подойдет». Неужто это то, о чем я думаю?! – Юджи сел ступенью выше. – Только мне казалось, что Танако убили в пятидесятых годах...
Кико устроилась радом с ним, а Сатоми и Томико пришлось слушать вполоборота.
- Так, прирезал… прирезал… убежали, нашел в лесу… - Юджи перешел к следующей дате. – Пятьдесят пятый, пятьдесят восьмой… Слушайте, да он убивал куда чаще, чем в сети рассказывают. Шестьдесят второй, зарубил каких-то ветеранов…
- Зарезал, - тихо поправил Томико. – Зарубил он только в шестьдесят четвертом, парочку на берегу.
- Да-да, - отмахнулся Юджи. – Семьдесят пятый, семьдесят девятый. Восемьдесят шестой, и вот – девяносто первый, убийство иностранцев. Все здесь и еще остались незаполненные страницы, - улыбнулся он. – Пойдем, сделаем пару фото на память.

Они вышли на улицу и принялись позировали перед Дамэ, по очереди выступая в роли фотографа. Затем несколько раз мигнули вспышкой возле высохшего колодца, и, смеясь, сделали запись, на которой Сатоми и Кико закрыли волосами лицо и ломаными движениям двигались на оператора.
Юджи предложил всем выпить. Через полчаса оставшееся вино, которое ни-в-кого-уже-не-лезло, вылили в колодец.
Сатоми сфотографировала пару страниц из альбома, и напоследок все четверо запечатлели себя в смазанном прыжке. Томико, хромая, прошелся вокруг пансионата, все еще пытаясь понять, что же вызывает в нем такую тревогу, а когда вернулся к дверям, там уже никого не было. Он вошел внутрь, тишина вновь навалилась неподъемным грузом. Томико, постояв несколько минут на пороге и дав глазам опять привыкнуть к темноте, направился в сторону лестницы.
- Ребята, вы тут? – вполголоса спросил он.
Ответа не последовало, как будто никто, кроме Томико сюда и вовсе не приходил. Над головой раздался неприятный шорох, словно по полу второго этажа медленно провели ногтями.
- Ребята? – повторил Томико.
Чуть не провалившись в отверстие в полу, он перешагнул первую ступень и положил руку на перила. Пожалуй, Томико хотелось убежать, но где-то там снаружи, в нормальном мире, его ждала полиция, родители, гиды и прочие взрослые, которым при всем желании не получилось бы разъяснить ни побег, ни потерянный телефон, ни собственные страхи или галлюцинации.

Шорох повторился. Томико, стараясь не шуметь, встал на вторую ступень. Он видел только какие-то блеклые очертания предметов и тусклый лунный свет в конце лестницы. Еще шаг - третья ступень громко скрипнула, и Томико замер, зажмурившись настолько сильно, что даже ощутил боль. Если бы шорох раздался и сейчас, он, не раздумывая, сорвался бы с места и побежал прочь, несмотря на легкую хромоту. Но было тихо. Оказавшись наверху, Томико понял, что все время на лестнице чересчур крепко сжимал рукой перила, и теперь в его ладонь впились несколько щепок. Занозы чесались и покалывали. Второй этаж был построен по гостиничному принципу коридор-номера, некоторые двери оказались заперты, другие приоткрыты. Из щелей скудно пробивался свет. Шорох раздался в последний раз, это была третья комната слева. Выдохнув, Томико бегом подлетел к двери, распахнул ее и замер на пороге с широко раскрытым ртом. Из царапин на его ноге снова пошла кровь. Юджи в лунных лучах лежал на полу. Вокруг тела растеклась темная лужа, а рядом равнодушно блестел сталью небольшой топор. Дневник Маосина валялся чуть в стороне. Томико долго не мог даже сглотнуть. И когда медленно раскрылись двери старого шкафа, казалось бы, слившегося с комнатой, и оттуда вышла темная фигура, он даже не вскрикнул. Вдруг Томико ослепила синяя вспышка, и слух разрезал звонкий смех. Юджи, хохоча и показывая на него пальцем, встал и отряхнулся. Темная фигура вышла на свет и улыбнулась такой родной и красивой улыбкой Сатоми.
- Ты бы видел свою рожу, - Юджи никак не мог перестать смеяться.
Сатоми взяла его за руку, она тоже посмеивалась. Колкий жест. Кико, спрятавшаяся сразу за дверью, скромно показалась и позвала Томико в комнату. Тот послушно зашел, оглядывая всех с недоумением.
- Да ладно тебе, - Юджи обнял его за плечо. – Ты над нами пошутил, мы над тобой!
- Я не шутил, - Томико помотал головой.
- Шестьдесят четвертый год, - Сатоми подмигнула ему.
- В общем, не парься! – Юджи хлопнул Томико по спине. – Мы пойдем в соседнюю комнату, просьба не беспокоить до прихода полиции! – он снова засмеялся.
- Не обижайся, - Сатоми пожала плечами и последовала за Юджи.
Несколько капель крови Томико упали в лужу вишневого сока.
- Откуда этот топор? – спросил он у Кико, тихо стоящей возле стены.
- Юджи с собой привез. Мы это все заранее придумали… ты же не злишься?
Томико отрицательно помотал головой и уставился в окно. Черные деревья закрывали небо.

Дух Маосина оказался не эфемерной сущностью, не мистическим призраком. Как ни банально, но он был только памятью. Томико не нуждался в чтении дневника, чтобы знать, когда и как происходили убийства – он сам совершал их в прошедших жизнях. Окончательно осознать собственную сущность ему мешала только несвобода, какая-то тяжесть воспоминаний последних пятнадцати лет, разум себя-подростка. Но здесь и сейчас его отпустил последний груз, и он всецело отдался истинному себе. Какие-то моральные правила, воспитанные в Томико родителями, его собственное мнение, школьные знания и информационный мусор ТВ или интернета – что они могли противопоставить опыту целых судеб убийцы? Насколько мал стал мир Томико, и насколько велик мир Маосина в данный момент… Однако это не было подавлением воли, или вселяющимся духом, вытесняющим человека из его собственного разума, нет. Томико не стал рабом, не был усыплен, напротив – возвысился над собой, оказался разбужен. Он перестал быть пустым человеком, не знающим, чего хочет и куда податься, отныне его сущность стала полна знанием и стремлением. Подросток не замолчал внутри, а восхищенно заговорил, дополнив собой зрелую личность, приклонился перед мудростью, неожиданно влившейся в него, и согласился принять этот дар. Как будто человек, потерявший память в тридцать лет и обретший ее в тридцать два – разве способны два прошедших в тумане и непонимании своего предназначения года затмить три десятка лет насыщенной жизни? В Томико не уживались две личности, был лишь один человек, который смотрел на недавнего себя свысока. Он знал и понимал прошлого Томико лучше, чем сам прошлый Томико.
- Что с тобой? – Кико подошла ближе. – Шутки продолжаются? – она неуверенно улыбнулась.
Когда Томико развернулся и посмотрел ей в глаза, улыбка растаяла как снежинка над зимним костром.
- Перестань, - она попятилась. – Это ты из-за Юджи с Сатоми? Они хотели тебе сказать! – она нахмурилась. – Подожди, твои глаза… они не твои... В тебе тот демон, да?!
Кико хотела закричать, но боялась, потому шепотом просила Томико:
- Борись с ним, борись, ты еще можешь вернуться, стать собой... Вспомни родителей, друзей!
- Ты не понимаешь. Во мне некому бороться, и во мне не с кем бороться, - он быстро наклонился за топором.

Где-то на безлюдном просторном поле в Исикаве, под черным небом, родился ураган. Сначала легкий ветер качал лишь высокую траву, свистя над землей, но вскоре своей возросшей силой заставил трещать одинокое дерево, возвышающееся посреди плодородной равнины. Сухие ветви подчинялись ревущей стихии, словно соломинки, а листья легко отрывало от черешков и круговыми порывами уносило куда-то в ночную высь.

Фенита